Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

nachdenklich

об окурках и восстановлении храма

Конрад Лоренц - его свидетельство о голубях, до смерти заклевывающих друг друга, процитировал в "Птицах" Битов - в своем философском трактате порицает общество потребления, с его манией отказываться от еще исправных вещей - и будто не хочет замечать того, что этот способ продвижения перевзят у матери природы, которая вместо починки переломанного или апгрейда устарелого просто рождает новую особь. Анекдот про мерседес с заполненной пепельницей списан из полевого блокнота биолога.
nachdenklich

юмористическое рассуждение

подумал мельком, что т.н. чувство юмора подобно резиновой подошве - оно вроде как отделяет от "истинного положения вещей", но делает возможным не страдать в путешествии по камням. Теоретически, идущий в бальных туфлях лучше ощущает дорогу, чем некто в американских башмаках. Но, с другой стороны, дорога состоит не из камешков, а пейзажей. Юмор, который создает зазор между вещью и впечатлением, позволяет приподнять перспективу взгляда. Поэтому в юморе есть нечто от равнодушия. Древние как-то увязывали гумор с самообладанием, правильной циркуляцией всех жидкостей в теле и поэтому властью над собой. А что, это хорошая увязка. Юмор защищает - как защищает здоровье. Здоровый человек немножко отстранен, обшит резиной как атомная подлодка. Лодка равнодушна к рыбкам, у нее другая цель
berlin

широкополосный доступ

поставил WiFi модем в режим роутера
сидим с Катей через стенку и чатимся
как два скейтера, вырвавшиеся
(язык Петрарки)
(тут что-то должно быть нечто про эту радость - чуть запретную - возвращения в привычные, обустроенные модусы, уже в наклейках по стенам, как распечатки приколов над столами у налоговых инспекторов)
berlin

- - отец, фольклор, анекдот- -

Папа рассказывал о своем детстве, о том, как упал с берега и его отец успел воткнуть топор в березу и он уцепился; как опрокинули на ногу самовар; как умирал от крупозного воспаления в 10 лет; как ему сшил сапоги умелец, и ему натерло ноги швами так, что несколько дней не мог ходить, "уж такая нога оказалась неформенная"; про то, как потерялась могила его младшего брата, умершего от менингита - и еще так многое, что снова проклял себя за неумение купить диктофон, который бы носил как паспорт, в кармане штанов. Потому что воспроизвести его синтаксис уже не смогу, - не смысл, не слова, а способ мышления словами. Он уже, с высоты возраста, распоряжается ими совершенно вольно и по своему усмотрению, без каких-то обязательств перед обществом и письменной традицией, которыми отягощен, например, я. Как представитель поколения среднего возраста, еще не отрешенного от условностей. "В мае в лес босой не пойдешь, холодно", как-то так он выражается, немножко фольклорно, безлично, при том, что рассказывает о себе (наверное, я к этому и стремлюсь бессознательно сам). Слова просто следуют за взглядом, и там, где взгляд скачет, как свойственно глазу, слова просто и полно меняют регистр, без всяких ухищрений связности, свойственных - - - ну вот видите как я пишу: ездок на коне, знающем путь к стойлу и без того, только вздыхающем на подергивания седока. Подумал, кстати, что это умение рассыпчатой речи - когда сообщение разваливается на сладкие зерна, как спелый гранат - достигается только к старости. А мы, среднее поколение, думаем овладеть этой сладкой зернистостью уже сейчас, преждевременно примеряя растровые очки анекдота, как ребенок отцовскую ушанку. Анекдот имитирует совершенно правильные вещи, - но только воссоздает этот способ сознания, еще не заработав на него естественных прав возраста.
Сейчас хоть запишу по горячим следам.
berlin

(иллюстрация к предыдущему посту)

В Домодедово понимаешь, как будет выглядеть (если не каким будет) будущее России. Кажется, что попал в люк-бессонов «Пятый элемент» - нейтральный, светлый, бесконечный ангар зала вылета, по которому перемещается какой-то невиданный прежде народ – высокие девицы в белых шубах, дорого одетые мужики, хохочущие в мобильный телефон, семейство (с Крайнего Севера?), с лицами объявивших войну индейцев перемещающее по кафелю обмотанный белым полиэтиленом багаж. И все это живет и движется, оптимистично, бодро, словно зная не рассудком, а нутром, куда ему жить и двигаться. Я подхватил одну из сумок с электротехникой у молодой женщины, бегущей с полной юмора и самообладания паникой, и мы поспешили к стойке оформления опоздавших пассажиров – «если вы уж помогли мне, помогите до конца», с особой логикой попросила она меня, и я поддался логике этой логики. «В Кемерово», отвечала она с улыбкой, и глаза ее под меховым козырьком светились, словно она уже была дома, на прекрасной родине. Странный мир, странная Россия, здесь перед отлетом собравшаяся. 2040 год, за вычетом цунами. Белая плитка, белый свет, общая приподнятость перед дальней и чуть-чуть рискованной дорогой, смех, бесконечная череда телевизоров, передающих номера рейсов и названия городов на двух языках – я знал каждое и не бывал ни в одном.