Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

berlin

Как мы провели лето (1)

БУКВЫ И ЯЙЦА
Берег в Нетании литературный: волны выплескивают буквы на берег, как жандармы наборную кассу в овраг. Местный камень слаб и ноздреват: процесс эрозии естественно приводит к алфавиту, как ход эволюции - к человеку. Когда волна схлывает по сверкающему песку, буквы кувыркаются чешуей, как табло в старом аэропорту, под его же шорох. Рано или поздно на мгновение отсюда до Тель-Авива сложится в ряд Анна Каренина: вынужденная мысль.

Вспоминается еще какое-то яйцо, лежащее на дороге, по которой грохочет армия. Гм. Мысль возвращается к завтраку. Сегодня не мог одолеть второго яйца вкрутую, оказалось не архиереем и не взошло. Что-то еще Катя говорила. А, что Вексельберга как пить дать попросят захотеть выкупить коллекцию Ростроповича. Почему же Вексельберг? а, да, конечно


ГРЕЙВС НА ПИРСЕ
Видим на пирсе птичку, удивительного легко-фиолетового сияния, с тяжеловатым носом, похожая на перехватчик Сухого.

- Зимородок!

Крадемся к камню, с которого божья машинка поглядывает на нас, ожидая пока мы перейдем грань, за которой наступит ясность взлета. Беру Катю под локоть, мы замираем - тот чуть недоволен необходимостью балансирования. Сделали шаг - перешли грань - вспархивает чуть ли не с облегчением.
За спинкой остается чешуйчатая вспышка цвета, не имеющая глубины - как бы труба фиолетовизны, как за бабочкой.

Катя рассказывает, что зимородок, halcyon, так назван по имени Алкиона, какого-то греческого царя, который утопился, а его возлюбленная последовала за ним, за что боги сделали их неразлучными птичками, и теперь они ловят рыбку вместе - - а еще греки считали, что зимородок приносит штиль, поэтому и в нынешнем английском бабье лето зовется halcyon days - тихие деньки.

- Вот буду за тобой в диктофон записывать и в жж публиковать!

Останавливается и, глядя мне в глаза, похлопывает меня по локтю, в такт складам удовольствия по ним нисходя:

- Всё это - можно - прочитать - в Википедии.

Сошла по стопам как по трапу, стоит довольнехонькая тем, как меня разочаровала.


ДВА КАПИТАНА
Лежим на кровати, отягощенные завтраком. В телике, прикрученном к потолку - "Два капитана", древний фильм, приятный своей ясностью комикс.

Голова Кати у меня на плече развивает мысль, что погубить экспедицию и брата, чтобы взять его жену и корону - шекспировская аллюзия, а Николай Ал-дрович - Клавдий. Потом переходит на то, что рыжий и блеклый Ромашов списан с Урии Хипа, как и вся коллизия Дэвида Копперфильда.
"Бороться и искать, найти и не сдаваться", между прочим, Альфред Теннисон - последняя строчка поэмы "Улисс": To strive, to seek, to find, and not to yield.

- Никогда не доверял Катаеву, - важно говорю я.


КАК ГОВОРИТ
Когда разговор касается сложного (комплексного) явления, то в ней с мгновенным звоном вспыхивает - с места в 5000 об/мин - маховичок турбины, что проявляется и в смене интонации, и в наклоне головы, и в упрямстве глаз. Турбонаддув подхватывает меня в спину, и я следую за ее продленной, не отрывая ножа, мыслью (наука, точно, увлекательная), наблюдая, как она гибко влечет меня сквозь мироздание: через полный - под завязку - ангар, с начищенными коридорами между бесконечными стеллажами, указывая мне на те компоненты (для меня штемпелеванные ящики из соснового горбыля), которые нужны, скажем, чтобы построить летательный аппарат (и попутно посмеиваясь над кладовщиком, тянущим с нижней полки коробку с заглушками и фитингами).

Логика высказывания всякий раз непредсказуема - потому мне так трудно вспоминать ее реплики, не имея под рукой стенограммы. Сообщение движется зигзагом молнии, где в каждый момент пространства нельзя предугадать, куда скользнет разряд - и всякий раз несколько не туда, куда по умолчанию предполагаешь - при всей произвольности своего хода в финале неоспоримо поражая чье-нибудь адмиралтейство (в общем, часто такого подарка и не заслуживающее) - и еще некоторое время хлопаешь ресницами, не в силах согнать с сетчатки световую трещину, под грохот докатывающегося осознания.

Теперь у меня есть набор таких спектро- томо- и кардиограмм: возникновение цикла о Средиземье как следствие отсутствия собственно английской мифологии, краткий очерк схватки властных структур РФ за контроль над таможней, самопроизвольное возникновение принципов демократии или как минимум современного судопроизводства в условиях даже феодальной модели, на примере 12 пэров (хотя в этой карточке я не знаю, где голова где ноги).


ПОД КАТОМ - МУДРОСТЬ (бонус)Collapse )
berlin

(из удаленного)

- инстинктивно прибегнуть к отработанному поведению в чужом пиру - вставлять смешные замечания, вкидывать в форточки пролетающих вагонов легкие абсурдные посылки - не для производства впечатления, а только для облегчения этого чужого разговора, как знак своего бодрствования на перроне. А какое наслаждение следить за быстрым схождением мыслей радующихся разминке собеседников! Этимологи говорят, что flirt и fight одного корня - но тут еще и световые light fighting - выдвижение, ответный маневр, изгиб, подпрыгивание на месте над просвиставшей скакалкой, удовлетворение в одних - все увидевших - глазах и хохот в других, увидевших удовольствие и уже передающих сложной цитатой, как сигнальщиком с мостика, ответное распознание -- Интрига и саспенс такого диалога слышны и в беззвучном режиме, в переводе на язык глухонемых, скворцов и камней - как если в "Зиме. Что делать..."заменить слова на мычание -
berlin

Юрий Казаков

Я вот, с тех пор как впервые подростком прочитал, помню этого Будду-шофера, и этот звук спускающейся контрабасовой струны, ночью разбуди, а помню.

"...Не спал в автобусе и еще один человек — шофер. Он был чудовищно толст, волосат, весь расстегнут — сквозь одежду мощно, яростно выпирало его тело, — и только головка была мала, гладко причесана на прямой пробор и глянцевита, так что даже поблескивала в темноте. Могучие шерстистые руки его, обнаженные по локоть, спокойно лежали на баранке, да и весь он был спокоен, точно Будда, как будто знал нечто возвышающее его над всеми пассажирами, над дорогой и над пространством. Он был силуэтно темен сзади и бледно озарен спереди светом приборов и отсветами с дороги."

"В мертвой неестественной тишине ночи послышался вдруг бодрый высокий звук самолета. Он приближался, рос, усиливался, но в то же время становился все ниже, ниже по тону, все бархатистее, придушенней — как будто кто-то вел беспрерывно смычком по струне контрабаса, постепенно спуская колок, пока наконец не стал, удаляясь, звучать низкий, утробный шорох."


Вот как надо писать. А ведь 1961 год - и время, где твоя патина? век, где твоя отрава?

Или рассказ "Во сне ты горько плакал" - был ли где еще такое выражение той прозрачной безвременной, ни от чего не зависящей тоски?

"Выронив палку, ты подошел к очень удобному для тебя корню у самой воды, лег на него грудью и принялся смотреть в воду. Странно, но ты в это лето не любил играть обыкновенными игрушками, а любил заниматься предметами мельчайшими. Без конца ты мог передвигать по ладошке какую-нибудь песчинку, хвоинку, крошечную травинку. Миллиметровый кусочек краски, отколупнутый тобою от стены дома, надолго повергал тебя в созерцательное наслаждение. Жизнь, существование пчел, мух, бабочек и мошек занимала тебя несравненно больше, чем существование кошек, собак, коров, сорок, белок и птиц. Какая же бесконечность, какая неисчислимость открывалась тебе на дне омутка, когда ты, лежа на корне, приблизив лицо почти к самой воде, разглядывал это дно! Сколько там было крупных и мелких песчинок,сколько камешков всевозможных оттенков, какой нежнейший зеленый пух покрывал крупные камни, сколько там было прозрачных мальков, то застывавших неподвижно,то разом брызгающих в сторону, и сколько вообще микроскопических предметов, видимых только твоим глазом!
Collapse )
berlin

затмение

В 1999м полетел в Штуттгарт, наполовину по делу, наполовину для того, чтобы поглядеть затмение. Ночевал в Эсслингене. Утром встали с Финном по будильнику - за окном серость и льет дождь. Побрели по улочкам, ведущим в гору. Зонтиков у нас не было. Финн накрылся своим синим полотенцем, с которым всегда ходил на футбол. Я натянул рубашку на голову. Люди в дождевиках все движутся на гору, встревоженно глядят на низкое мутное небо. Все кажется, что темнеет. Финн (он чувствует время до минуты) говорит, что осталось совсем чуть-чуть. Мы припустили бежать наверх... где-то на скошенном поле замерли, среди других людей, так же остановившихся. Темнеет? не темнеет? И вдруг стало непоправимо ясно, что темнеет. Вокруг, то из одного, то из другого горла, стал вырываться один и тот же пораженный возглас: гортанное, обессиленное «О!» Все темнее и темнее небо погружалось в сумерки – казалось, что ускорили кинопленку. Из всего окружающего высасывало цвет. На дальнем холме в домах зажглись окна, фермы ЛЭП облепились красными огнями. Наступила полная тишина. Птицы замолкли, так что только теперь стало ясно, что они свиристели прежде. Вокруг была ночь. И так мы стояли минутой молчания, все люди, псы, невидимые птицы. А потом, так же, под сопровождение сомнения, начало светлеть, пока не стало, в неощутимо точный миг, совершенно непререкаемо ясно, что светлеет. Пошли вниз, мокрые как мыши, не увидав ни краешка солнца. Не пригодились купленные на стройрынке у Киевского вокзала стекляшки для маски электросварщика. Ничего не мог поделать с ощущением - что прошла целая полная ночь, и наступило утро, и мы идем теперь завтракать. Финн отжал полотенце на траву и обернул им горло, как шарфом.
berlin

жизнь есть сон

Когда утром потихоньку приходишь в себя и в мир, то иногда вступаешь в эту ясность зажмурившись и не спеша разлепливать веки. Блаженно слушаешь смутно происходящее вокруг, ни на чем не фокусируя внимание, просто позволяешь струям жизни литься мимо внутренних очей. Облачные наслоения звуков. Чей-то небыстрый молоток, от эха и расстояния кажущийся философическим, Collapse )