Category: история

berlin

Оборона отопления

по поводу отопления. Это беда, когда вообще это обсуждается, потому что конечно, должна быть возможность индивидуально включать себе тепло, так же, как индвидуально мы включаем себе воду в кране, а не ждем отмашки сержанта. Но!

Но пройдемся еще раз по концепции. Построены наши города в 1950-е, и строились - по инерции еще и в 1980-е - как приложения к фабричному гудку. Командир дает отмашку, рота, батальон, полк выезжает (вот вам и жалобы на Бирюкова, и их упоение ЖКХ-парадами). Полувоенная система обеспечения тыла. Все продумано.

Посмотрим на Москву - у МОЭКа стоят по городу несколько десятков филиалов (видели наверняка такие счетвертенные бело-синие трубы в совместной обвязке), там внутри свистят-гудят газовые горелки, как десяток боингов, от этих заводов по производству горячей воды она раздается по сотням ЦТП по кварталам, где ее еще готовят и доводят до нужной температуры и рассылают по тысячам домов. То есть такая логично устроенная кровеносная система, весь смысл которой в том, что она работает без участия в ней тех тканей, которые она питает - то есть, без человека. Нейтронная бомба не должна помешать ей функционировать!

Понятно, что в 1930-е труба парового отопления была нереальным благом для фабричных рабочих - можно не запасаться березовыми чурками (объясню я в 21 веке), колоть их, вызывать трубочиста - все это благоустройство 20 века, "слева написано ХОЛ, справа написано ГОР", как восхищался Маяковский, "кнопки коснешься рукой, сам загорается свет", как посмеивался Мандельштам - а для лукавого работодателя эта вся матрица была полезна тем, что рабочий мог, не отвлекась на заготовление чурок, отправляться на фабрику, дополнительно благословляя власть за привилегию не отвлекаться на личную жизнь и непосредственно точить снаряд.

Сейчас это безусловное 100 лет назад благо стало почему-то казаться вам, тонкокожие граждане, чем-то неудобным и устарелым - в то время как я, Петр Бирюков, вижу в ваших жалобах вашу хипстерскую неискушенность - вы не знаете, сколько ресурсов страна тратит на подержание этой системы Матрицы? сколько труб протащили, сколько газа изжигаем - вы хотите опять, как в Англии, топить вонючим углем жалкий камин, испускать пар с чахлой груди, в то время как лед не отваливается со спины? а мы все сделали за вас! все вам дали! пользуйтесь и благодарите. Так нет - недовольны!

Но недовольны, позвольте разъяснить, ровно этим благоустройством, в котором нет места человеку. В Москве не человек, а мэрия мера всех вещей. Никто не встает в 6 утра точить снаряд, уже давно опять мир и опять тихое крепостное право, а все равно стучат по утрам кувалдой по мерзлому рельсу, висящему у штабного барака! Каждый норовит поспать подольше, форточку закрыть или наоборот, открыть. Добавить тепла, или убавить. Как-то подстроить реальность под себя. Исподтишка диктовать свою прихоть стране. Продрав глаза, требовать каких-то своих прав лежебок. Вот что происходит, когда дать гражданам задержаться в кровати с Конституцией, их начинают обуревать фантазии.

Но вот вы говорите, отпустите нас! дайте соскочить с иглы трубы. Как? как переварить все эти трубы, как поставить в каждый дом по газовому котлу - вы все сгорите, неумехи, у вас заведется гитлер и спалит весь дом! да и вы запутаетесь без МФЦ с вашими ЕПД, только ГБУ справится, без нас у вас начнется АУЕ и ИГИЛ (З.в. РФ), не права, что мы берем с вас дорого, дорого было бы если бы мы брали дороже, а так в самый раз, ниточки по швам натянулись, но не начали лопаться, это ровно по СНиПам и ЕБИТДе.
Ну и мы не скажем вам, что эта железная сеть, пронизывающая города, она и держит нас, власть. Мосты в столице стали неразводные. Почты превратились в сельпо, где торгуют шнурками и сублимированным зеленым горошком. Телефоны стали беспроводными и индивидуальными. Телеграм вообще сдали врагам.

Остались МОЭК, ГБУ Жилищник да РОНО (в смысле, система УИКов). Только по ним и осталось посылать молекулы цемента, присадки лояльности, эфир государственности. А как заведет крещеный мир на каждой станции трактир (свой, негосударственный) так так-то тут страна и развалится. Рухнет Русь без нас, провалится в тартарары без нас, без спасительной Золотой Орды, никто и не вспомнит!
berlin

Третья Буква Дрозда (лонгрид)

I.
В 3 главе "Дара" Федор Константинович Годунов-Чердынцев видит дрозда на названии автомобильной фирмы (картинки для привлечения внимания)

georg scholz selsbportrait1926blackbird

"Прозевав остановку, он все же успел выскочить у сквера, сразу повернув на каблуках, как обыкновенно делает человек, резко покинувший трамвай, и пошел мимо церкви по Агамемнонштрассе. Дело было подвечер, небо было безоблачно, неподвижное и тихое сияние солнца придавало какую-то мирную, лирическую праздничность всякому предмету. Велосипед, прислоненный к желто-освещенной стене, стоял слегка изогнуто, как пристяжная, но еще совершеннее его самого была его прозрачная тень на стене. Пожилой толстоватый господин, вихляя задом, спешил на теннис, в городских штанах, в сорочке-пупсик, с тремя серыми мячами в сетке, и рядом с ним быстро шла на резиновых подошвах немецкая девушка спортивного покроя, с оранжевым лицом и золотыми волосами. За ярко раскрашенными насосами, на бензинопое пело радио, а над крышей его павильона выделялись на голубизне неба желтые буквы стойком -- название автомобильной фирмы, - причем на второй букве, на "А" (а жаль, что не на первой, на "Д", - получилась бы заставка) сидел живой дрозд, черный, с желтым - из экономии - клювом, и пел громче, чем радио".

Ребус с буквами (в отличие от сорочки-"пупсик") разгадывается тотчас - "название фирмы, конечно же, «Даймлер Бенц»", упреждает читателя А.А.Долинин и добавляет "Как явствует из недатированного письма Набокова Зинаиде Шаховской, написанного, очевидно, в марте 1936 года, именно «Да», а не «Дар» должно было стать заглавием романа по первоначальному замыслу писателя.«Боюсь, — пишет Набоков, — что роман мой следующий (заглавие которого удлинилось на одну букву: не «Да», а «Дар», превратив первоначальное утверждение в нечто цветущее, языческое, даже приапическое) огорчит вас» (The Papers of Vladimir Nabokov. —Library of Congress. Manuscript Devision. Box 16, No 19)"

"Даймлер Бенц" важен комментатору не сам по себе, а скрытыми в его латинице кириллическими буквами. Ребус Набокова именно в их сочетании, а не в надежде, что читатель пустится перелистывать названия автомобильных фирм Берлина 1920-х, чтобы отгадать, на какой из них сел дрозд ("Найдите, на Чем Сидит Дрозд"). Можно было бы даже сказать, что как русские изгнанники единственная явь, через которых аборигены просвечивают как безобидное наваждение, так через буквы автомобильной рекламы уже горят начальные буквы того Руководства "как стать счастливым", которое собирается написать ФК и пишет за него Набоков.

Однако давайте зададимся целью проломиться в открытую дверь - открыть третью букву Названия Романа. Если одесную Дрозда буква D, то какая буква ему ошую? I десятиричная?

Посмотрим на Даймлер-Бенца и бензинопои.

Можно вернуться на автопортрет Георга Шольца с тумбой (выше) и рекламой "Мерседеса". Что в ней характерно? Отсутствие названия производителя. Только "мерседес". Сверху - фамилия дилера.

Гипотеза c буквой I не работает, потому что Даймлер не использовал название фирмы в рекламе.



Рекламу автомобилей Даймлер сосредоточил исключительно на торговой марке "Мерседес" (зарег. в 1902). Так это было и в 1910-е (с 1909 году трехлучевая звезда устанавливатся на капоте), и 1920-е годы, когда после слияния с Бенцем (1926) звезда облеклась в лавровый венок (эмблему Бенца).

Collapse )
nachdenklich

Рекла - и ужас всех объемлет, И шайка вся сокрылась вдруг

а кто-нибудь уже написал, что сон Татьяны есть парафраз Египетских ночей (или наоборот)?

Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.

За дверью крик и звон стакана,
Как на больших похоронах

Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир

Онегин за столом сидит
И в дверь украдкою глядит. Collapse )
Он знак подаст: и все хлопочут;
Он пьет: все пьют и все кричат;
Он засмеется: все хохочут;
Нахмурит брови: все молчат;
Он там хозяин, это ясно

Сердца неслись к ее престолу,
Но вдруг над чашей золотой
Она задумалась и долу
Поникла дивною главой..
И пышный пир как будто дремлет,
Безмолвны гости. Хор молчит.
Но вновь она чело подъемлет
И с видом ясным говорит

Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола гремя встает

Рекла — и ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца...
Она смущенный ропот внемлет
С холодной дерзостью лица,
И взор презрительный обводит
Кругом поклонников своих...

И что же видит?.. за столом
Сидят чудовища кругом:
Один в рогах с собачьей мордой,
Другой с петушьей головой,
Вдруг из толпы один выходит,
Вослед за ним и два других.

Мое! - сказал Евгений грозно,
И шайка вся сокрылась вдруг;
Осталася во тьме морозной.
Младая дева с ним сам-друг;

— Клянусь... — о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей всхожу.

Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Ее на шаткую скамью
И клонит голову свою
К ней на плечо; вдруг Ольга входит,
За нею Ленской; свет блеснул;
Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.
Спор громче, громче; вдруг Евгений
Хватает длинный нож, и вмиг
Повержен Ленской; страшно тени
Сгустились; нестерпимый крик
Раздался... хижина шатнулась...

Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь — под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.

(И в окнах слышен крик веселый
и топот ног, и звон бутылок)
berlin

Шергин Дневник 1941 года

Из Архангельска (куда я не смог поехать в этом году) привезли томик Шергина, изданный Б.М.Егоровым (и любезно им мне переданный, за что ему низкий поклон)

Shergin Egorov 1

Борис Михайлович - основатель и бессменный руководитель Литературного музея Архангельска, который на Володарского 10. В этом частном музее, с неожиданно богатыми фондами, хранятся не только нигде более не зафиксированные фотографии Шергина (так, фото на обложке и почти половину тех, которые внутри, я никогда не видал), его личные вещи, но также несколько тетрадей дневников, переданные музею Ю.Ф. Галкиным. Юрий Галкин, надо тут объяснить, начиная с 1980-х годов, издал не только несколько томиков Избранного, но и первые подборки шергинских дневников. Но составителю приходилось работать ножницами. Все религиозное оставлялось за бортом. Иногда эта работа, как видно при сравнении изданий 1980-х и 1990-х, была достаточно ювелирной - иногда достаточно было убрать имя Христа - иногда более крупной - многоточием оттенялось окончание фразы, уводившее мысль писателя к церкви, этим же многоточием обозначались целые страницы. Аромат, как это обычно бывает, никуда не выветрился - и автор предисловия к первой книжечке дневников, критик Вл.Гусев, писал не без удивления (и не без чуткости), например, что природа заменила современному писателю религию.

Купюры в 1990-е совместными усилиями публикаторов восстанавливались (и эта работа бесконечна). Но тетради, посвященные, выразимся аккуратно, вере, не могли быть опубликованными в 1980-х и во многом, из "узости темы", так и остались ненапечатанными сейчас. В их числе все тетради 1941 года - времени, которое Шергин буквально описывал как приход антихриста, и когда ему было не до природы и литературы. Сейчас Борис Михайлович Егоров взял на себя труд расшифровать эту сложную рукопись и не просто опубликовать со своими постраничными комментариями, но и дать вкрапления фотокопий трудных, неоднозначных или любопытных читателю мест. Вот как это выглядит (картинки кликабельны):

Shergin Egorov 3


Понятно, зачем Егоров так делает Collapse )- ради читателя, ради эффекта его присутствия при вчитывании в текст. Составитель позволяет себе не просто привлечь читателя, но порой и поиграть с ним в кошки-мышки: так, при первой встрече с шергинской тайнописью, Егоров не дает, как это было бы нормальным для классической науки, сухую сноску с переводом - нет, он интригует, рассказывает о своих переживаниях и, чтобы читатель мог их просмаковать, относит разгадку на последние страницы книги, с постраничных в поглавные комментарии, где уже и выдает нам ядрышко, освобожденное от скорлупок. Так не принято - но кто сказал, что нельзя так? все комментарии хороши, кроме скучных.
Также для пущего приближения к образу тетради, составитель расшифрованные слова не дает "по умолчанию" - напротив, он оставляет на страницах исходную тайнопись, как она раскрывается случайному или нежелательному читателю, убирая раскрывающиеся посвященному смыслы в скобки. Так это выглядит:

Shergin Egorov 2

Можно было бы поразмышлять, каким являлось бы, если продолжить егоровскую публикаторскую линию, идеальная расшифровка шергинского дневника? брезжит какое-то уже почти интерактивное издание, фотокопия, факсимиле, на страницах которых разгадка встает, скажем, при подведении к нечитаемому слову курсора. Заразить читателя исследовательской горячкой - не есть ли это побочная (а, может, и не побочная) задача любой филологии?

Shergin Egorov 4

К слову о филологии - читая вместе с Егоровым Дневник 1941 года, я вспоминал невольно и рецензию Н.А. Богомолова на публикацию дневника Шергина, хранящегося в Пушкинском Доме и потихоньку (работа еще не завершена) печатающегося в Ежегоднике РО ИРЛИ. Приведу фрагмент, посвященный Шергину, целиком:

"Наконец, недоумение вызывает публикация второй части дневника Б.В. Шергина за 1945 год. Этот почти забытый ныне писатель-архангелогородец обрел популярность как «тонкий знаток стиля». Однако по дневнику это чувствуется плохо: «Наприбавок у него грипп», «…закончились благопоспешно работы ученых по изобретению атомной бомбы», «Все серое в дождь, — камень-от… А какая благородная гамма красок! Этот туск серебряный стоит», «Все живо, все любимо для него на сем «суровом» острове, который стал для него, «ссыльного», дражайшей родиной. Современные культуртрегеры насилуют природу…» — и так далее. Да и сам этот текст, хотя отдельные записи в нем и датированы, совсем не походит на традиционный дневник. В нем совсем нет внешних событий, а только довольно бессвязные рассуждения по поводу церковных праздников, текстов Писания, агиографической литературы, других текстов, связанных с религией, и лишь время от времени весьма бегло упоминаются внутренние переживания автора и внешние события, — так что и с точки зрения воспроизведения своей эпохи дневник малопривлекателен. Единственное, пожалуй, что делает его интересным, — то, как в сознании вполне официального советского писателя живет острое религиозное чувство. Но задачей комментатора, как нам представляется, было не столько выявить и определить цитаты из Писания, богослужебных текстов, житий и т. п., а показать, что они живут в сознании автора дневника в очень причудливых формах.

Так, например, он записывает: «…Мне не надо много песен, знаю песенку одну… Вот, велено человеку и не однажды в день, скажем, «помилуй мя, Боже» псалом читать…» Не хитро найти, о каком псалме идет речь. Но гораздо важнее было бы увидеть то нестандартное столкновение разных текстов, которое производит здесь Шергин. Ведь «Мне не надо многих песен, знаю песенку одну» — слегка переиначенное начало «Лунной колыбельной» Ф. Сологуба, и Сологуб в соседстве с псалмами придает всему повествованию особый оттенок. И очень хотелось бы узнать, например, что за сочинение «Надгробные размышления Автора…», упоминаемое на с. 480, явно не ортодоксально-православного характера. А заодно было бы полезно, например, пояснить читателям, что это за Хотьковский железнодорожный мост, который можно перейти лишь с молитвой (это мост недалеко от ст. Хотьково Ярославской железной дороги, невдалеке от Сергиева Посада, так что его упоминание скорее всего напоминает о пешем паломичестве в Лавру). И не хотелось бы видеть в комментарии слова «раскольник» вместо «старообрядец» (да и характеристика этого «раскольника» Григория Талицкого явно неточна: сожженный в 1701 г., он вряд ли может быть охарактеризован как человек XVIII века). Одним словом, филологическая культура данного комментария настоятельно требует совершенствования.

Надо, конечно, сказать, что будь перед нами не «Ежегодник», а какое-нибудь рядовое издание, не обладающее репутацией академически совершенного, мы вряд ли стали бы предъявлять подобные претензии. Но достигнув определенного уровня, редакция берет на себя обязательство поддерживать его и в дальнейшем, и любое понижение не может не вызвать соответствующей реакции"
.
http://sites.utoronto.ca/tsq/01/bogomolov.shtml

"...как в сознании вполне официального советского писателя живет острое религиозное чувство", пишет Богомолов, и это острое наблюдение кажется неоспоримым и остроумным, пока вв какой-то момент не начинаешь видеть, что парадокса нет, просто по причине несовпадения Шергина образу советского писателя, и даже отсутствия в реальности типа советского писателя - а есть (как видно по пристальному взгляду, поскребыванию по хрестоматийному глянцу) несоветские писатели, зажатые в тиски разной степени давления и язвительности, включая самых официозных (т.е. самых зажатых в тиски). "Деконструкции" образа Шергина как сказочника и фольклориста, "поморского Бажова", "автора новелл о людях труда" (Л.Леонов) помогает каждое приближение к рукописям этого (и любого другого) писателя. В этом смысле публикация Дневника 1941 года и других материалов, осуществленные Б.М.Егоровым - это еще один импульс в верном направлении. Хотьковский мост, полезно будет тут пояснить читателю, возникает в дневниках, поскольку Шергин подолгу жил в Хотьково, и "молитва" говорит о том, каково было писателю подниматься по его ступеням на протезе. О чем у Егорова, кстати, в соответствующих местах разъяснено.
nachdenklich

про Неизвестную войну



А почему никогда не показывают по ТВ этот документальный фильм? совместный СССР-США проект, двуязычный.
Я помню, его анонсировали в СССР с большой помпой (1978) - и люди смотрели не как пропаганду, а с полным уважением (сужу по своей семье). Потом повторяли его много. А теперь как отрезало. В США он попал под Афганистан, говорит imbd, и это понятно. Но у нас-то почему? А теперь и не могу вспомнить - что там было не так? Но что-то не так.
berlin

гонобель

Когда я вошел в комнату, было сумрачно, свет еще не горел, и я не сразу заметил, что Гриша сидел на нашем широком и высоком подоконнике, на корточках, в серой толстовке, с капюшоном, натянутым на голову, так что было не разглядеть лица. Он сразу бросился на меня, кажется, повалил, я был совсем не готов к этому, и помню свою панику, сделавшую тело совсем слабым и уже согласившимся. Я кричал, чтобы вызвать родителей и С. из кухни, но крик шел из горла слабым, жалким, стоном. Меня спасло то, что молоток был у меня в руке - мой молоток из легких, с новой рукояткой, еще белой, которую я расклинил недейственным рублем на манер шабашников. Я держал его за рукоятку близко к головке, соприкосаясь с металлом, и первые удары по капюшону были слабые, но Гриша ослабел, и главное, осмелел я, почувствовал возможность спасения, и помню, что дальше я бил уже вскочив на ноги, бил, пока кости черепа не вдавятся внутрь, и успокоился только когда вместо его головы были корки, вся половина вдавлена, как скорлупа съеденного яйцо в мешочек, когда ее с хрустом давишь большим пальцем. Я пошел из комнаты, все еще крича все тем же детским потрясенным криком, выходящим наружу одним сипом воздуха. Я пожаловался С., что на меня напала гонобель, С. одобрительно и со смехом отвечала, что гонобель уже не рада, что с нами связалась, и я понял из ее смеха, что она уже приходила и придет еще. Гриша в своей толстовке стоял там же, на кухне, вместе со всеми, под лампой. Я вернулся в комнату посмотреть, вернулась ли гонобель. На подоконнике было пусто. Я влез на подоконник коленями, посмотреть наружу. Через верхнюю фрамугу я увидел ворону на дереве, которая, пригнув голову, внимательно рассматривала через окно, что творится у нас, чтобы передать гонобели. Я распахнул окно, это встревожило ворону. Поставив молоток буквой Т, я высунул его наружу. Заклинание заставило ворону улететь.

Но та история в бараке была хуже. Это было в старой Пионерской правде, не центральной, а нашей приморской области, почему-то 1929 года. Год я точно знаю, хотя тогда еще не начали строить город. В этой желтой газете с восковой бумагой, с кривоватыми свинцовыми буквами, все и было описано. Письмо в редакцию, на задней стороне, начиналось обесцвеченно и бессмысленно, как всегда, но потом в письме возникла интонация жалобы, и с этого момента я видел, как все это со мной случилось. Началось с электросчетчиков. Счетчики висели друг над другом, сразу над шарами кровати, и оба бешено крутились. К счетчикам вел витой провод по фарфоровым пенькам. Кудрявая девушка, что-то втыкающая в электричество, объяснила мне, что сейчас придут их кавалеры, и я разрешил им продлить трату света. Свет лампочки был очень желтый - лампочка висела между стен крошечной комнатки, обклеенной обоями прямо поверх бревен - и я знал, что эта желтизна была только тогда, как фиолетовая лиловизна была только у Прокудина-Горского. Я вышел, и все произошло в соседней комнате. По какому-то неслышному звуку, дрожанию всего вокруг, было ясно, что гонобель уже здесь. Все испытывающе смотрели друг на друга, через кого придет. Я смотрел на длинного паренька в красноармейской шинели. Я так подозревал его, что не видел никого больше. Парень стоял в углу, затылком ко мне. Время от времени он поворачивал голову и косился на меня. В руке у меня был тот же самый молоток наизготовку. Устав шеей, парень в шинели развернулся и заговорил. Это успокоило меня. Парень, заметив, что говорение убеждает меня, заговорил дальше. Он говорил о том, что раз он говорит, то он не опасен, и при этом приближался ко мне, глядя в глаза. Я понимал, что уже нужно бить его молотком, но мне было неловко, ведь еще была возможность ошибки, а он не нападает. Наконец, взмахнув молотком, я слабо ударил его по голове со словами извинения: "ну потерпи! от этого хуже не будет". Его лицо искривилось гримасой боли и прибилизилось. И все, дальше он напал на меня, а я уже ничего не успел, подпустил слишком близко. Наверное, думаю сейчас, все-таки я спасся и тогда, иначе кто написал бы это письмо в редакцию? Может быть, девушки из комнаты дали ему кирпичом по затылку, пока он грыз меня. Наверное, это был один из их кавалеров, тогда вторая осталась потом не при делах.
nachdenklich

к вопросу о

"Нет народа, который бы так легко завоевывал и так плохо умел пользоваться завоеваниями, как русские"

(Грибоедов записал в Крыму летом 1825 года)
berlin

обнаружен новый текст Набокова!

Запишу то, что смог расшифровать с нечеткого оттиска, оказавшегося в распоряжении редакции:

Another mode is one that is mostly used for a lady who has a very small amount of hair, which is to be given a foller appearance whithout interfering which comfort and tidiness. This is best accomplished by diving off a section of the hair, say, my dear Lolita, 3 in. in diameter on the top and either p---ming, or trying in down first afterdown ---ing it into the correct position. Divide - -

Остальное размыто. Как можно предполагать, речь идет о оставшемся нереализованным сюжетном отпочковании романа Владимира Владимировича - бегстве Гумберта Гумберта с девочкой в СССР, где они быстро становятся полноправными членами партийно-хозяйственного актива Ленинграда. Оттиск можно рассмотреть тут 
nachdenklich

прощаемся со своим прошлым и машем, прощаемся и машем

вот я 31 декабря 2006 года глядел на Голубой Огонек и грезил, как "в 2020 - троцкисты в новеньких черненьких тужурочках исполнят балет с тачками, и вышки будут пританцовывать своими ножками" - и что имею сказать сегодня, после просмотра Красного Паровоза Эль Лисицкого - ну, немножко еще не дотянули, но и полсрока еще осталось. И это хорошо. Все канет, не в пламени нюрнберга, так в плесени грибка.
А с другой стороны, как много сдали иностранцу в Алфавите-то. Пока шел, сказал Кате, что на "Н" Нефть пустят, конечно. А там - ба! опять этот хичковатый в пенсне -
Совершенно забыл, кто вытеснил Ленина с буквы - но если бы была Лолита, я б запомнил

АПД: Это я к тому, что одобряю.

АПД2: С Азбукой Бенуа можно ознакомиться тут: http://bars-of-cage.livejournal.com/524191.html
berlin

Леонов, Шергин и цыпленочек

прочитал, после архангелогородских газет 1919 года, статью Прилепина о Леониде Леонове (главу из книги ЖЗЛ).
Потому что хотел понять степень вовлеченности Леонова в тогдашнюю - под англичанами - жизнь Севера
А сам думал, может, Прилепин упомянет про знакомство с Шергиным и А.С.Долининым, издателем литературной части "Возрождения Севера".
Ведь между Шергиным и Леоновым была связь, они были знакомы - и в Архангельске, и в Москве.
Мой отец в последние годы жизни Леонова, не знаю как, но смог добиться встречи, чтобы спросить о Шергине. Леонов отвечал уклончиво и расплывчато.
А и в последние годы жизни Шергина спрашивал его о Леонове. Борис Викторович, по словам отца, разводил руками: ну, он же генерал! проходя, кивнет мне, вот и знакомство.
А в 1958 (?) году Леонов Шергину помог. Тот бедствовал, и обратился с письмом о помощи к Леонову. Леонов в "Советском писателе" дал гарантию, что даст рецензию на книгу. Под эту гарантию издали толстый сборник Шергина "Океан-море русское", и Леонов слово сдержал, в 1959 г. дал рецензию в "Известиях", где в кратких словах руководителя дал высшую, правильную, партийную оценку сказам Б.В.
Очень мудро написана была эта рецензия, нынешними глазами читая, устрашающе высшему разряду. Дал понять, как следует трактовать. Шергина так и трактовали еще четверть века. Ну и хорошо, ну и славно - потому что стали печатать. А ведь до того, сразу после выхода "Поморщины-корабельщины" - где как в колбасу, понавоткнуто было с наивной хитростью песен про "первый сокол Ленин второй сокол Сталин" и т.п. - как отрубило, до самой смерти второго сокола.
И при этом ведь Леонов ему помог - только когда стало можно. После не только 1953, и не только 1955, но только после 1957 года.

Прилепин много пишет о интриге Леонова и Сталина (я не знал, что они встречались, и что Сталин читывал его романы, так что прочитал с интересом). Так вот, Прилепин задается вопросом, знал ли Сталин о белогвардейском прошлом Леонова - ведь ему пришло проходить военную службу, когда в 1918 году вся молодежь была объявлена военнообязанной. Прилепин именно что задается вопросом, и как обычно в таких случаях, приходит к драматическому выводу: что мог знать. С чем не поспоришь (в этой неоспоримости тумана возникает даже некоторый призрак научного факта). Впрочем, дочери Леонова, пишет Прилепин, ничего не знали. Молчал.

Так же молчал и Шергин. А ведь тоже был солдатом в белой армии (я сам не видел этих документов, но они всплыли, судя по одной публикации в арх-ской прессе), и тоже загадочно двусмысленно различие в версиях о потере им ноги - то ли под трамваем (как в автобиографии), то ли под вагонеткой на принудработах (по устному признанию племянника). Единственное, что осталось расказанным от Шергина про Архангельск под англичанами - его странно громкий вопрос во внутренней рецензии на повесть И.Любимова "Море студеное": "Особенно беспомощно выглядит автор, когда касается истории интервенции на Севере. Совершенно беспомощно, банально!"
Тут так и воскликнешь: "ну так расскажите! Расскажите, Борис Викторович!"
Но молчит. Что говорит И.Любимов - банально. А сам так и не сказал. Как и Леонид Максимович.
(Это я кажется немножко перечитал Прилепина и тоже мечтаю о книжке в ЖЗЛ)

А тут немножко о другом хотел - про эту знаменитую фразу Пастернака, про "в последний раз не таясь" "впервые как художник". Леонов подписал, оказывается, с другими, в газете соболезнование Сталину о смерти жены. А Пастернак не стал подписывать, а написал свое "и цыпленочку" отдельно и своим карнадашом. “

"Присоединяюсь к чувству товарищей. Накануне глубоко и упорно думал о Сталине; как художник — впервые. Утром прочел известье. Потрясен так, точно был рядом, жил и видел”.

И я был потрясен этой фразой, когда понял ее контекст. Точно был рядом.

Потом прочитал даже, чтобы понять, что я такого понял, в сети, кто как понимает, но никого особо не потрясло. Пишет Сталину. Ну, пишет. Путину тоже вот пишут.
Но ведь поразительно что: что пишет он Сталину - что думал о Сталине. Не о нем. А о Сталине. Молодец. Понимает разницу. Тот сам себя в третьем лице, небось, ощупывал не хуже Пастернака. Даже еще упорней.
Второе - оговаривается, что думал ДО того, как написали в газете. После - уже не особо как-то будет котироваться. Утром все задумались.
Третье - таинственность. Как художник думал. То есть, напишу поэму, принесу тебе золотое яичко. Ну, тут я груб. Скажем иначе: ты волнуешь меня, не меня как человека, а как художника. Я ведь тоже торт наполеон, куда мы все глядим, ну или как кровавая мэри - тоже двойной - не как Пастернак думал, а как Пастернак. Глубоко.
И эта какая-то грань между молением и запанибратством, которую он как серфингист чует. "Точно был рядом". Жил и видел. Что ты там видел? а хотел бы. Хор душ, еще нерожденных, но которым очень хотелось бы пожить. Ты живешь! пьешь кровь, а мы тут 300 лет питаемся падалью. Вот что есть в этом письме - странный жанр, кстати, лирическое признание в газете. Сейчас так пишут краской на асфальте, под 22-этажной новостройкой: "Родная, прости!" Кажется, что Пастернак тут подражает Гриневу, которого тянет к Пугачеву. И Пугачев должен автора, пушкена, пощадить, за такое публичное признание в тяготении.

И поразительно что - что все это было вот только сейчас. Газеты еще не просохли. И я вот, странно подумать, от всех вышеперечисленных персонажей отдален двумя-тремя рукопожатиями (не знаю, как их считают). И еще, кстати, от Че Гевары, но об этом не будем.