Category: дети

berlin

Адчод друзьям

За прошедшие несколько лет, которые я отлучался в фейсбук, произошло столько событий. что я как-то даже не знаю. как о них рассказывать. У нас родился третий ребенок, Муся, сейчас уже порой Маруся, в метро с Катей стало сложно ездить - люди просят сделать селфи - несмотря на то что я, Директор ее Ютьюб-канала, делаю суровое лицо, как будто у меня на ногах двуцветные ботинки. Еще я влез два - уже три! - года как в авантюру, выкупив у Росатома диковатую развалину здания-печи по выпеканию графита, и в рамках своего излюбленного занятия по изгнанию из себя филологического небожительства, там две зимы пропадал с мужиками и страшно мерз (котельную построил только весной этого года), а сейчас там стоит практически белая лебедь, на две трети заселенная разным народом и некоммерческими организациями. Дом на Рождественском бульваре стоит и продвигается, ТСЖ по-прежнему подвергается нападкам, н оуже рутинно и как-то безнадежно, с точки зрения атак, вернулся в состав ОДИ (общедолевого имущества) подвал с бывшим рестораном Мюнхен, долго выкуривали мужиков (до этого долго уламывая их заключить с ТСЖ договор аренды), потом выкурили и долго восстанавливая 400 кв.м. этих страшноватых подземелий, помнивших эпические схватки (битва пивными кегами, в ходе которых пострадал оператор Вестей и т.д. т.п.) - и в финале и в апогее выкуривания духа мюнхена как-то само собой получилось, что выкурить легче всего оказалось, пустив Центр подписей избирателей штаба Навального. Там собирали подписи - и собрали! - затем их, полупредсказуемо, забраковали - дату при подпист моего собственного племянника признали сфальцифированной! - затем избирательное дело вступило в следующую фазу, и там голодала Любовь Соболь и Андрйе Миняйло (сейчас под арестом). Я пишу эти строки, вернувшись с Рождественского, где несколько часов назад случился очередной набег - иначе не скажешь - Росгвардии и Следственного Комитета. Жить стало интересно, наступают какие-то опять последение времена, фитилек жизни при этом никуда не прикручивется, так уж это было и в 1941-ом, судя по воспоминаниям, и в другие годы. То есть не то вихри враждебные вьются над нами, чорный ворон. А в каждую минуту этот ветер дует в форточку, и воробьи тюкнутся нет-нет в фрамугу. Еще в 2015 году все-таки умер мой папа. И я стал ловить себя на том, что нгемножко становлюсь им - даже просто иногда сижу, как он, или подпираю лицо рукой, или держу двумя руками голову на весу над подушкой, как будто раньше он сам, занимая свой объем, не давал мне этой возможности, а сейчас меня в этот опустевший объем потихоньку затягивает, чтобы его заполнить. Я, понятно, что не о  телемных привычках говорю, и, бывает, спорю с ним, думая о чем-то как будто назло. Об этом можно много написать, но оно же и закроет святогоровыми обручами. Конечно, поразительно, что с детьми можно разговаривать - со всеми троими - с каждым по-разному, но в полную силу. Вообще сегодня смотрел - когда ел в Центральном рынке фо бо - на круто беременную женщину, и подумал, что силуэт беременной похож на профиль парашютиста - человек живет, его подъедает жизнь, но он устраивает себе такой запасной ход, прыг в окно, и был таков, провел старуху смерть за нос, оставил ее с ним. Иначе говоря, золотая рыбка. Последнее, третье желание всегда - и чтоб вернулась к моему ребенку и тоже исполнила три ее желания. Да, желаний таким образом два - но зато количество, как говорит ЕШ, итераций, бесконечно.
berlin

гонобель

Когда я вошел в комнату, было сумрачно, свет еще не горел, и я не сразу заметил, что Гриша сидел на нашем широком и высоком подоконнике, на корточках, в серой толстовке, с капюшоном, натянутым на голову, так что было не разглядеть лица. Он сразу бросился на меня, кажется, повалил, я был совсем не готов к этому, и помню свою панику, сделавшую тело совсем слабым и уже согласившимся. Я кричал, чтобы вызвать родителей и С. из кухни, но крик шел из горла слабым, жалким, стоном. Меня спасло то, что молоток был у меня в руке - мой молоток из легких, с новой рукояткой, еще белой, которую я расклинил недейственным рублем на манер шабашников. Я держал его за рукоятку близко к головке, соприкосаясь с металлом, и первые удары по капюшону были слабые, но Гриша ослабел, и главное, осмелел я, почувствовал возможность спасения, и помню, что дальше я бил уже вскочив на ноги, бил, пока кости черепа не вдавятся внутрь, и успокоился только когда вместо его головы были корки, вся половина вдавлена, как скорлупа съеденного яйцо в мешочек, когда ее с хрустом давишь большим пальцем. Я пошел из комнаты, все еще крича все тем же детским потрясенным криком, выходящим наружу одним сипом воздуха. Я пожаловался С., что на меня напала гонобель, С. одобрительно и со смехом отвечала, что гонобель уже не рада, что с нами связалась, и я понял из ее смеха, что она уже приходила и придет еще. Гриша в своей толстовке стоял там же, на кухне, вместе со всеми, под лампой. Я вернулся в комнату посмотреть, вернулась ли гонобель. На подоконнике было пусто. Я влез на подоконник коленями, посмотреть наружу. Через верхнюю фрамугу я увидел ворону на дереве, которая, пригнув голову, внимательно рассматривала через окно, что творится у нас, чтобы передать гонобели. Я распахнул окно, это встревожило ворону. Поставив молоток буквой Т, я высунул его наружу. Заклинание заставило ворону улететь.

Но та история в бараке была хуже. Это было в старой Пионерской правде, не центральной, а нашей приморской области, почему-то 1929 года. Год я точно знаю, хотя тогда еще не начали строить город. В этой желтой газете с восковой бумагой, с кривоватыми свинцовыми буквами, все и было описано. Письмо в редакцию, на задней стороне, начиналось обесцвеченно и бессмысленно, как всегда, но потом в письме возникла интонация жалобы, и с этого момента я видел, как все это со мной случилось. Началось с электросчетчиков. Счетчики висели друг над другом, сразу над шарами кровати, и оба бешено крутились. К счетчикам вел витой провод по фарфоровым пенькам. Кудрявая девушка, что-то втыкающая в электричество, объяснила мне, что сейчас придут их кавалеры, и я разрешил им продлить трату света. Свет лампочки был очень желтый - лампочка висела между стен крошечной комнатки, обклеенной обоями прямо поверх бревен - и я знал, что эта желтизна была только тогда, как фиолетовая лиловизна была только у Прокудина-Горского. Я вышел, и все произошло в соседней комнате. По какому-то неслышному звуку, дрожанию всего вокруг, было ясно, что гонобель уже здесь. Все испытывающе смотрели друг на друга, через кого придет. Я смотрел на длинного паренька в красноармейской шинели. Я так подозревал его, что не видел никого больше. Парень стоял в углу, затылком ко мне. Время от времени он поворачивал голову и косился на меня. В руке у меня был тот же самый молоток наизготовку. Устав шеей, парень в шинели развернулся и заговорил. Это успокоило меня. Парень, заметив, что говорение убеждает меня, заговорил дальше. Он говорил о том, что раз он говорит, то он не опасен, и при этом приближался ко мне, глядя в глаза. Я понимал, что уже нужно бить его молотком, но мне было неловко, ведь еще была возможность ошибки, а он не нападает. Наконец, взмахнув молотком, я слабо ударил его по голове со словами извинения: "ну потерпи! от этого хуже не будет". Его лицо искривилось гримасой боли и прибилизилось. И все, дальше он напал на меня, а я уже ничего не успел, подпустил слишком близко. Наверное, думаю сейчас, все-таки я спасся и тогда, иначе кто написал бы это письмо в редакцию? Может быть, девушки из комнаты дали ему кирпичом по затылку, пока он грыз меня. Наверное, это был один из их кавалеров, тогда вторая осталась потом не при делах.
berlin

пишу стихами, чтобы не было так грустно

держу открытой, в режиме F5, ленту аналитиков на РосБизнесКонсалтинге, и попутно думаю:
вот как так получается, что в мире так много умных людей,
которые тратят, в общей сумме, невиданные усилия для того, чтобы прогнозировать развитие вещей,
и в мире еще больше предприимчивых людей, которые смогли пустить в почву свою грибницу,
и теперь читают этих аналитиков, прикидывая, пора или еще не пора перекладываться,
я не знаю, рубли в доллар или акции Газпрома в тушенку,
и считающих, как поведет себя прокат и пшеница,
а также мир куда больше полон синих и белых воротничков,
рейнджеров цифр и букв,
которые прикидывают, что
неужели
придется брать детей в охапку,
и как-то им будет переучиваться на английский язык,
а ведь давно было пора,
ну значит пора
пр.пр. -
и уже совсем заполнен наш мир, что называется,
простыми людьми,
которые только думают, под кризисным рупором,
хоть бы пронесло войну,
и влекутся покупать в магазин спички-свечки себе в гробик -
так вот,
как так получается,
что все это сообщество нормальных
и каждый в своем качестве разумных людей
разгадывает,
экстраполирует,
примеряет к себе,
и даже
оправдывает,
эти рывки курса общего корабля,
в то время как там наверху кучка идиотов забаррикадировались в капитанской рубке?
и почему, спрошу с нажимом деревенского дурачка,
люди тратят безумную в глобальной сумме энергию,
просто богучанскую ГРЭС сил,
чтобы предугадать,
сконцентрироваться и
скомпенсировать
последствия безумных поступков,
вместо того чтобы подняться на этаж выше?
это ведь так же дико, как
бесконечная работа по подтиранию воды,
покупке гигроскопических тряпок,
устройству конвейера ведер -
и устройству рейтинга гигроскопичности тряпок и эргономичености ведер -
замене вспучившихся половиц,
рисованию плана перетаскивания детских кроватей,
обнаружению последовательностей смены струй в зависимости от смены направления ветра,
дебаты о очередности дежурства и пр.пр.пр. -
в то время как в доме просто
прохудилась
крыша.
berlin

дети на Римской

В московском метро есть одна станция, которую будто проспали градоначальники. Каким-то чудом оформленная прекрасно, без официоза и без китча. Проскочила, что ли, в междувременье, только перышко из хвоста потеряв на худсовете?

И там есть дети. Нашел в сети слова о них Людмилы Петрановской ludmilapsyholog:

"То, что я увидела -- это история про время, про жизнь, вот лежат руины самой могучей когда-то империи, грозы всего мира, а эти голенькие и беззащитные младенцы ползают по ним и просто играют, и они важнее и сильнее всей этой дури про войны, империи, власть, кесарей. Такие маленькие, такие живые" = Цит. по: тут

Это очень милые дети. Рядом с ними мамы фотографируют детей и девушки себя. Так вот. Империя нанесла ответный удар. Покрасили их, деток, чтоб вид был не такой жалостливый. И я даже застал мужика-метрополитенца с краской. Сортир красили, а краска осталась. Стыдил его, но надеть ему ведро самому на голову постыдился. Вечная эта русская жалость. Сначала они тебя жалеют, а потом ты жалеешь в ответ того, кто вроде как и не при чем.

IMG_7175_туц

IMG_7174 тыц

Теперь сидят, бедные, как после хиросимы.
berlin

про советские мультфильмы

В качестве молодого отца я нынче смотрю много мультфильмов - и, конечно, удивительно это отличие советских.
Дело не в доброте, не в интернационализме и таком прочем идеологическом - а просто в качестве прорисовки. В подходе. В том, как.
Это "как" уходит к тому, "кто".
Советские мультфильмы - это табуретки, сколоченные докторами физико-математических наук.
Они избыточны. Они слишком хороши. Дети не могут считать того, что там есть.

Древний сталинский еще "Мойдодыр". Не знаю, кто там писал музыку - но это просто "Ромео и Джульетта" Прокофьева. И наглядно, и плакативно, и мощно, и все переходы от ужаса к триумфу прописаны так, что ясно - тут поработал недобиток царизма, неразоблаченный шпион антанты, зарабатывающий на жизнь мойдодыром, в то время как у него в душе бушевала 9 симфония, и который вообще не мог изжить из души консерваторию и антона рубинштейна. Да и нарисовано здорово, хоть и по-диснееевски - как возвращаются эти штаны, первые горделиво, вторые глуповато подволачивая брючину.

А и в позднейшие годы - ну хоть Два веселых гуся Носырева - сколько там мелких находок, какая интрига между гусями, как они моют лапки, делая боконон и плеща, или эта ч/б фотография, которую гладит бабуся, когда они пропали - и все это нарочно супероблизко к музыке, как бы подтекстовывая ее каждую секунду, высвечивая каждое слово и подсмеиваясь над ним - ну здорово, и все. Хоть миллион раз смотри, все равно интересно.

Или Чунга-Чунга. Не знаю, кто снимал и кто музыку писал. Но суровые профессионалы, матерые человечищи. Большие волосатые лапы, как у кардиохирургов. Музыку все знают - но ведь и придумки этой стилистики, откуда они такие? что-то подсказывает мне, что заглядывали и эти люди в музей истории Востока, альбомы с африканским искусством попадались им в эти их руки, оох, попадались. Иначе откуда эта игра с 2D, яркий и как бы бедный контраст плоскостей?

Вообще кажется, что это сделано взрослыми людьми, которые в силу причин, делали это, в то время как нельзя было делать другого. Как вот Хармс писал детское. И хорошо делали, слишком даже хорошо, не на детскую аудиторию, а широко - так широко, что я бы сузил.

Вот Винни-Пух Хитрука. Замечательный фильм! но дети только допущены на сеанс. А все то, что там говорится, как говорится, это все обращено от взрослого человека другому такому же умудренному человеку. Вспоминается почему-то финал "Холодного лета 1953 года", где один дяденька с фибровым чемоданчиком видит острым глазком другого такого же с чемоданчиком, и подходит к нему молча прижечь папироску к его папироске, и все это молча, а в кадре просто летят багряные листья по Яузскому бульвару, багряницей уже покрыто было зло, и спешат горожане, вообще ни в одном глазу.

Так вот, эти горожане и есть дети, которые смотрят "Винни".

Или знаменитые "Бременские музыканты". Что там было - собралась группа. И решили (или получили заказ) сделать современное комсомольское, в стиле журнала "Собеседник" с слюдяной грампластиночкой, если кто понимает, о чем я ЕВПОЧю. А поскольку люди все оказались с, что говорится, потенциалом, то на них сошел огонь. Это просто происходит, тут не нужно мистики и глоссолалии. Так же точно на Тима Райса и паренька Веббера сошло благословение, когда они писали Jesus Christ Superstar, ну что тут сделаешь. Откуда еще эта легкость, эта стройность, смелость и глубина. Эта плавность, эта влажность. Эта произвольность. Эта свобода.

И, в общем, понятно, почему так незабываемы эти кадры. Думаю даже, что и детям что-то перепадает. Когда что-то происходит, но что-то настолько превосходящее разумение, что можно только прилаживать в соображении эти безымянные лекала друг ко другу, не понимая смысла каждого, и не видя еще смысла общего, но чувствуя важность прилаживания и очень желая прилаживанием заниматься. Так ведь это оно в раннем детстве.

Поэтому и правильно, что нам дают тут Илиаду Гомера. У кого какой зуб, тот столько и отгрызет. А у кого нету, тот пососет, тоже авось капельку-другую выжмет деснами.

Но неизбежен и вопрос, почему детки вопят от предвкушения и радости вовсе не тогда, когда начинается "Ну Погоди".

А когда "Свинка Пеппа".
berlin

Гоббс, два плана

Неустраняемая пропасть между уже просвещенной частной жизнью человека, и тем еще первобытным образом, каким обходится с ним государство, говорил Гоббс. Может, и не Гоббс, и говорил не так, но в этом роде запомнилось со слов Кати. Зазор этот мне частно вспоминается теперь, когда занят с детками - вот, думаю с болью (не думаю мыслями, а будто корнями зубов чувствую тоску), вот человек лелеет и опекает своего ребенка, вот матери столько кладут жизни на них, вот это ежедневное бдение, вот это окутывание его собой, эти болезни, когда нужно сделать ему не больно, это укачивание, чтоб он уснул - вот это все естественное, нужное, которое и у зверей так, прекрасно чувственное, мелкомотористое, блаженное, потому что в этот момент движешься с одной скоростью, как по краю перрона рядом с распахнутым окном, за которым все твои поехали в Крым, рядом со скоростью всего мироздания - так вот, вот тут приходят какие-то дяди в кожанках из динозавровой кожи и тащат у тебя этого ребенка (пускай уже выросшего, но это же неважно, возраст же, родитель понимает, временный неважный атрибут), и тащат его на войну, или какое-то другое первобытное дело, хотя война, конечно, самое страшное и увы вероятное до сих пор и до конца времен. Думать страшно об этом даже мыслью,- которой человек привык не бояться думать и везде ее окунать, и в самые чернила и кровь - но успеваешь, прежде чем встроенный милосердный автомат, как те УЗО на электрике в ванных, не вырубает мысль при перегрузке еще до короткого замыкания (по требованиям не милосердия, а самосохранения), что-то уловить от черного невозможного ужаса, который должны были перенести люди тогда, совсем недавно, так недавно, что спасибо индустрии, придумавшей цветные фотоснимки, чтоб как-то огородить нас сегодняшних от нашего вчерашнего дня. Собственно, это сосуществование планов я и хотел зафиксировать. Человек, сложный, прекрасный, оперирующий уже каким-то продвинутыми вещами, понимающий уже такое многое, ради понимания которого и устроена вселенная и вся история с жизнью -разумом - и вот такой страшный обвал в дикость этого нежного - и вот "люди теплые, живые, идут на дно, на дно, на дно", и это ужасно и невозможно, как на автотрассе кошка, до пояса мохнатая кошка с радужными глазами, а ниже пояса невозможная красная масса, не только ужасная, но оскорбительная для всякого живого существа, хочется воскликнуть, как когда ребенок начинает рвать фломастером неудавшееся слово - но тут-то прекрасное слово, единственное, храм, построенный за три дня. И среди всего этого человек вынужден жить, беззаботно жуя травинку на лугу, как солдат Бородина, когда пушечные ядра вырывают твоих товарищей. Это не соседство цивилизации и варварства, это какой-то Даниил Андреев, гангтрунгры и игвы.

(продолжение вычеркиваю, про детские мысли, как бы лучше солдатам раздать винтовки и отпустить всех в леса партизанить и т.п., чтобы хоть какой-то человеческий размер сохранить, в котором человек эффективнее, и история войны имела бы какой-то смысл, кроме нынешнего)
berlin

новые сведения о Шульманах, или Шульманы-революционеры, они же Шульманы до революции

В мае мы с _niece и детками съездили в Краснодарский край. Оттуда в прошлом году пришло письмо - по следам публикаций (вот она, сила интернета!) нас нашли родственники по линии Шульманов.
На этой схеме, нарисованной Евгением и Нелли, можно проследить степень родства:

Photobucket

(красным выделены участники встречи. Особо ничего не видно, это на фотоаппарате по дурацки оказалось выставлено 640х480)

Я тут я уже писал (а также и тут), и вообще блогояндекс говорит, что (куда больше писал, чем думал) о довольно странном случае (даже двойном), из-за которой на Белое море появилась фамилия Шульман
В 1860-х в Нёноксу приехал майор Бейтнер, герой обороны Севастополя, где занимался мелиораторством. Бейтнер остался холост.
В 1890-х к нему приехали два молодых человека, по легенде, "племянники, дети уфимского архитектора", Анатолий и Виктор Шульманы. Виктор остался и женился.

Так вот, в Горячий Ключ посмотрели одного Шульманов из приехавших к Бейтнеру - Анатолия. Рядом с ним - Люция, к внуку которой мы и приехали. Иначе говоря, Люция мне приходится сестрой прадеда. (как это в изгибчатом русском родственном? двоюродная прабабка?)

Photobucket

Анатолий остался, судя по всему, холостым и бездетным.
Люция в 1912 году за революционную деятельность была осуждена, лишена дворянского звания и выслана в Красноярский край. Там вышла замуж за товарища по ссылке Петра Кондорского.

Воспоминания Люции о этапе (1912 г.) из Казани в Красноярск выкладываю следующим постом.

Лидия Флориановна ф. Бейтнер (род. 1840 г.) с детьми. Снимок 1886 г. Замужем за Эрнстом Эрнстовичем фон Шульманом. Детей было 12, 6 умерло, выжили 4 сына и 2 дочери.
Photobucket

Photobucket
(Анатолий, старший - слева. Рита. Люция, младшая - справа внизу)


Из тетрадей Петра Ивановича Кондорского, с заголовком "По рассказам Люции")

Отец. Из фамилии фон Шульман. Эрнст Эрнстович из "остзейских" баронов. (легенда, титулов у отзейских шульманов никогда не было - МШ.) Его отец был наверное отпрыск тех немецких баронов, которые хозяйничали когда-то в Латвии?, владел обширными латифундиями. По преданиям семьи, этот Э.Э. был ослушник - женился вопреки воле отца на польке-католичке, за что был лишен "наследства" и чуть ли не был проклят отцом (тоже легенда, Бейтнеры не были поляками, а теми же по корню остзейскими, а ко времени женитьбы Э.Э. на Лидии жили в Нижнем Новгороде - М.Ш.).
Но образование и происхождение обеспечили ему службу государственную в русской империи: он был губернским инженером-архитектором.
Эту службу он нес в Уфе, Ульяновске и наконец в г.Томске.

Мать, Лидия Флориановна, тоже из аристократической семьи. Отец ее был, кажется, чуть ли не гетман из фам. Валенродов. Но по замужеству русская. Она получила хорошее музыкальное образование, которое позволило ей позднее иметь самостоятельное существование. Из Уфы, где родилась Люция - самая младшая из детей, родители переехали в Симбирск. Здесь между мужем и женой произошел разрыв: Л.Ф. отказалась от супружества: не пожелала иметь больше детей, а их было к этому времени 6 человек (да умерло столько же). В результате этого разрыва Э.Э. уехал на новое место службы - в Томск, а Л.Ф. со всеми детьми переехала на жительство в Казань, где у нее очевидно были связи. Она начала заниматься уроками музыки в аристократических семьях.
На содержании детей получала от мужа 200 руб. пособия в месяц. Дети были: Анатолий, Орест, Виктор, Флавиан, Мартарита и Люция. Все они были крещены в православной церкви, т.к. мать была православная, но отцу каким-то образом удалось оформить имена протестантские (подкупил попа, как рассказывала Люция). (...)
К зрелому возрасту сыновья стали устраиваться на службу: Анатолий, подававший большие надежды в музыке, пошел работать то аптекарским учеником, то по бухгалтерии, то в канцеляриях. Второй Орест, пошел служить, кажется, на почте и скоро женился на кухарке или горничной и выбыл из семьи. Один уехал к дяде в Архангельск и тем навсегда остался. Флавиан славился своими выходками, где-то служил. Маргарита не могла выйти замуж и веля дом. хозяйство. А общем, вся семья была неудачная и висела на шее матери..."


Люция:
"Моя мама, Лидия Флориановна Шульман, урожденная (далее пропуск, вписано другой рукой: "графиня Валенрод" - все это в высшей степени сомнительно), рано вышла замуж и рано имела дов. многочисленную семью, но из 11-12 детей осталось живы четыре сына и две дочери. С мужем разошлись в Симбирске, не желая больше нести тягот подчинения мужской воле: "рожай и рожай" без просвета и удовлетворения духовных запросов к более полной жизни и особенно любимой музыке. Переехала с детьми в Казань."


Люция, Рита, Лидия Флориановна (слева направо). Начало 1900-х (?)
Photobucket

"Из сыновей который-то приезжал к нему (Э.Э.) в Томск, но обстановка холостяцкой жизни Эрнста Эрнстовича, которого друзья по попойскам называли "Херес Хересович", наверное заставила возвратиться под крыло матушки. (...) Внутренней спайки в семье не было, как вообще не бывает в нетрудовых семьях."

Анатолий:
Photobucket


"В этот период (после смерти Э.Э.) Люция перенесла тяжелую форму малокровия и едва не угасла от полного истощения.
Оправившись от болезни, она начала искать работу. Поступила на уроки машинописи и некоторое время работала в учреждениях; поступила по знакомству в типографию ученицей. Ко времени революции 1905 года, когда везде жизнь всколыхнулась, Люцию потянуло вон из семьи, где ее тяготил и общий надзор и опека старших от матери до младших братьев.

Photobucket

Поступив на работу в частную типографию наборщицей, она ушла из дома на квартиру, познакомилась с рабочей средой, революционной молодежью и начала выполнять разные поручения революционных организаций (...) Последовал обыск и арест. Установлено агентским путем связь с уже арестованными лицами с-д.
Следствие велось в течение зимы 1910/1911 г. и 6 сентября 1911 группа в составе 7-8 чел. представлена суду Казанской Суд. Палаты. К этому времени произошло убийство Столыпина в Киеве.
Перед судом адвокаты взявшиеся за защиту обвиняемых по этому делу, струсили и прямо заявили, что на суде не нужно отказываться от обвинениях, а признаваться. Иначе де озлобленные событиями судьи будут давать большие сроки и т.д.

Так и делали. Большинство получили ссылку на поселение, в том числе и Люция Эрн. Привлечение Л.Э. к следствию и заключение в тюрьму страшно возмутило против нее братьев. Они считали, что это ляжет и на них тенью: если девица младшая в семье пошла в революцию - токакова же вся семья?! Так де могли думать их ближайшие начальники по службе. Поэтому никто из них не ходил ни на свиданья в тюрьму, никто не вышел и проводить, когда ее отправляли в ссылку". (...)


ПРОДОЛЖЕНИЕ:
Воспоминания Люции о этапе (1912 г.)
berlin

(no subject)

не вкус пирожных, а другой параметр - не запах, не цвет, но что-то неоднородное, но цельное, которое своими изломами пробегает по всем измерениям, которое нащупываешь, однако, по цвету, запаху, ощущению поверхности, и хотя нигде не совпадает, но как-то приближаешься к искомому - хотя бы временем пребывания в искаженном сознании поиска. Потом - очень редко, когда сумеешь в ненормальном положении поисков задержаться, и когда зазоры вдруг совпадут - то случается то, что происходит, наверное, с пластмассовым полумесяцем, когда он наконец войдет в прорезь для полумесяцев в детском ящике - он проваливается туда целиком - и нет "воспоминания", нет ощущения, что "фактов прибавилось" к сумме помнимого - нет, машина времени переносит тебя в прошлое всего. Оказывается, оно существует все сразу, как удар, как человек, не "чертами" (как ты думаешь о нем в отсутствии), а только целиком (когда ты встречаешь его). В этом базовом представлении о прошлом как "вспоминаемом" есть, наверное, малодушная приблизительность, неготовность к этому провалу, неучёт его возможности - да и как, впрямь, жить, осознавая эту параллельную полноту прошлого, как землю санникова в центре нашей земли?
tichonov

"нет такого преступления на которое не пошел бы капитал ради 300 процентов прибыли!"

в поездке забыли Лелин горшок. Поехал на детский рынок ("Савенок"), купил другой, самый непротивный и глубокий (250 руб.) Дома обнаружил на исподе горшка слово IKEA. Заполз на шведский горш сайт. 79 руб.
(Прорезь для луча желчи и дружеских помаваний в сторону Ботнического залива)
berlin

Леля, эпос

Хармсовые эти бесконечные повторы, в детских стихах, кажутся накруткой километража, а сдвиги сюжета по одному щелчку храповика - ленью сюжетостроителя - - а смотришь на Лелю, когда читаешь ей Ивана Ивановича Самовара - а она наслаждается именно этим разворачиванием, этим устроительством в развернувшемся - мордаха сияет, когда появляется дядя Петя, потом тетя Катя - одобряет это их размышление, пить ли им чай или стиху погибнуть, предчувствует появление на красных лапках туфлях дедушки и всей прочей родной стаи - и играет-сияет в этом густом потоке повествовательного, как рыбка в солнечной волне. Детское и эпическое суть одно, открыл я велосипед ("бывают америки, которые обнаруживает каждый"). Медь щита Ахилла, думаю, скоро прекрасно заменит золото самовара - для нее это не инвентаризация, а называние - вспыхивание сети переулков, крыш, площадей на исходно серой карте гугл-мапа. Происшествие, чтобы оно было усвоено, требуется перевести в эпос, с разворачиванием каждой грани события, всех шести сторон кубика, не забыв и про крылышки для подклеивания - а потом повторить, не до семи раз, а до семижды семи. Злобно усмехаюсь над бессилием постмодерна: сколько бы цинизма ни напускал взрослый субъект в эту базовую, исходную эпичность, он умрет в морщинах и коликах, а за ним придет дитя и опять посмотрит на все чистыми глазами, видя в мире значительность
(пока Леля играет китайской чашкой с крышкой ох бзынь нет пронесло)