Шульман Михаил (bars_of_cage) wrote,
Шульман Михаил
bars_of_cage

Categories:

Михаил Идов spielerfrau: Кофемолка

Хочется зайти как-то сбоку, и именно сбоку, при том, что все просто и прямо: есть роман, и он хорош.

Это наше исконное, что поэт в России больше, чем поэт, оно приводит к нехорошему смещению. Поэт, норовя выдвинуться за рамки профессии - которые пугают его как меловой абрис падшего тела на асфальте - перелезает с потертого седла в коляску (если предположить, что ныне пегас моторизован), а потом повисает еще и на ее краю, как если бы это была яхта, над бездной бурьяна, рассчитывая на запас хода, инерцию курса и редкость партизана-критика со струной через дорогу. И все бы хорошо (со стороны наблюдать такое зрелище одно удовольствие), но читатель, следует уточнить, не стоит у березки крестьянским дитем, а сидит сам в коляске, оплатив бензин до соседнего села и рассчитывав оказаться в пункте назначения без того, чтобы ему влетало в лоб раскатившееся с лесовоза бревно (как в одноименном фильме) метафизического отступления, не липли седобородые лишайники общих мест т.д. т.п.

Такой подход к писательству - понимаю - звучит уныло, как строки страхового договора, особенно для нашей русской соборной души, жаждущей гибели всерьез и поэтому легче мирящейся с дикостями (в которых ей чудятся живые токи), чем с законами (в которых ею подозреваются тиски). Но не подразумевая заключение такой оферты с писателем, можно обнаружить себя застрявшим в середине толстого романа, как в мешке с песком - с одним тайным знанием, что это случилось только потому, что автор и издательство понимают, что им ничего за мешок с песком, вместо мешка орехов, не будет. То есть, перевожу на язык полиции, читатель вправе рассчитывать на кооперацию автора, когда вступает с ним в договоренность: я провожу с книгой 10 часов своего времени, а ты поставь мне продукт, качество которого не заставит меня пожалеть о истраченных на это 10 долларах ресурса. В каком-то смысле, думаю сейчас, увы, великая русская литература один большой обман: вместо заказанного кулечка ягод наблюдаешь, как поэт с полным картузом этих самых черешен получает пулю в сердце, или, в более гуманных временах, доставка вываливает на твой палисадничек спиленный целиком под корень вишневый сад. А я, может быть, хотел всего лишь пригоршню размороженного хортекса.

"Кофемолка" мне имнно тем глубоко импонирует, что автор понимает свою задачу рассказчика, который может быть сколь угодно unbelievable, но который обязан устроить мне suspension of disbelief - и не считает зазорным сварить мне, зашедшему к нему с десяткой в кармане, чашку кофе по рецепту, а не авторской бурды, под предлогом что нас много, а он, счастливец праздный, один.

Поэтому роман приятно читать - видишь почти явственно труд: свечение авторских нейронов, которые автор заставляет переливаться синапсами, чтобы ты не заскучал. Это видно просто в материи слога. Вот, привожу пример - поскольку его не нужно перепечатывать - я его нашел в жж:
"Меня очень быстро осенило, что весь Манхэттен кишит персонажами, умудрившимися отделить свой социальный статус от экономического. С этой целью многие из них стали журналистами. В отличие от рок-музыки, в которой показное нищенствование служило своего рода способом разбогатеть, журналистика была идеальной профессией для тех, кто хотел сойти за богатых, как в недобрые старые дни светлокожие негры пытались сойти за евреев, а светловолосые евреи – за англосаксов. Нью-Йорк был для этого идеальным местом – в основном благодаря своему уникальному переплетению денег и СМИ. Богатые не чувствовали себя по-настоящему богатыми, если о них не писали бедные журналисты; у них не оставалось выбора, кроме как начать пускать бедных журналистов на свои вечеринки. Вследствие чего, разумеется, бедные журналисты переставали ощущать себя бедными, что еще сильнее расшатывало представление богатых о том, что именно делает их богатыми" 
Почти цирковая ловкость мелкой моторики мысли напоминает знакомого по Берлину фокусника, который работал в кафе за столиками - подсел и вытащил монету из одной руки, хотя только что положил ее в другую. Очень здорово, на твоих глазах - стоимость монеты неважна - метафизическая ценность трюка? замолчите, ради христа. Я хочу потрясенно кивать головой, поедая суп.

Сейчас шарю памятью по русской литературе, которая не стыдилась быть увлекательной, и нахожу примеры почему-то не лавочников, а дворян - реестр мусора, накопившегося в жерле пушки Белогорской крепости, это же кайф, как и озирание Ивана Бездомного в коммуналках с цинковыми шайками на потолке (и цыпл и велосипедом)! А  и "аристократ" Набоков, гад, тоже усеивал свой путь мелкими открытиями, как мальчик с дырявым мешком гречки - цоп-цоп, а и не заметил, как дошел до финала, и опять за окном удивленное утро. Еще увлекателен старался быть Довлатов, но мне читателю чуть стремно, когда меня обихаживают безотказными формулами анекдота, будто я сантехник, насилуемый в гареме: приятно и тошно вместе.

Русские традиции well prepared интеллектуальной болтовни не знаю, были ли и прервались, или не народились вовсе - мне как читателю-эгоисту думается, что было бы здорово их нашей литературе привить. Побессмысленней, полегче, полегче. Увы, как это сделать, как приступить. Evelyn Waugh в переводе на русский теряет все заусеницы-арабески своей фамилии, от него остается одна большая вырубленная топором фига: Во! Выкуси! Поэл? Действительно, чтобы на камни бытия нарос зеленый мох интеллектуальной болтовни, нужно что? нужно чтобы пару поколений эти булыжники не использовали оружием пролетариата, а дали бы им вылежаться. Да что там! нужны даже не качество жизни, которое дало бы досуг излишествам, не качество общества, которое бы позволяло себе роскошь обучения недорослей отвлеченностям - нужно хотя бы наличие людей, вообще умеющих складывать слова в осмысленные свободные излишние сочетания! и признание остальными людьми вокруг них права всего этого на жизнь, а не на вилы в бок. Поэтому, пока Во обрастет обратно заусенцами, это у нас пройдет еще лет 500, к философическим таблицам не ходи - но пока что для виду прейскурант голодный - это тоже совсем неплохо. Пока что хоть поглядим, что такое вообще бывает, водя пальтцем по строкам: айшнитт, суаре. Во дают! 

Спойлер! спойлер! срочно карабкаюсь из коляски за руль и даю газу.

Вот, например, "Я моргнул..." - ага, этот кусок и автор счел репрезан - тьфу, показательным.

"Я моргнул и — в буквальном смысле в мгновение ока, то есть за время скольжения изнанки века по глазному яблоку — увидел. Настоящее венское кафе в стиле модерн, наше, здесь — залитая солнцем россыпь мраморных столиков и многорогих вешалок для пальто, — гулкое как вокзал. Каковым оно, в некотором роде, и будет — платформой интеллекта, перроном мысли. Непрерывный танец прибытий и отправлений, ровный рокот восторженных приветствий и вежливо заминаемых конфликтов. Ничего застывшего, туристического, синтетического. Я услышал сухой стук шахматных фигур с оторвавшимися в незапамятные имена фетровыми подошвами. Шуршание свежей “Интернэшнл Геральд Трибьюн”, нанизанной, как свиток Торы, на два огромных бамбуковых жезла. Немецкие ругательства человека, которого вышеописанным предметом только что съездили по голове, и виноватое английское бормотание студента, пытающегося обуздать непослушную конструкцию, хотя вся газета, с обновлениями и поправками в реальном времени, мультимедийными эксклюзивами, слайд-шоу и видеоблогами, доступна через стоящий перед ним ноутбук. Низкий рев и тихий свист кофеварки, косо выдувающей конус пара, будто из ноздри мультипликационного быка. Я увидел отлитые вручную, повешенные под услужливым углом зеркала с желтоватыми бельмами, заработанными временем, а не подделанными мастером с пипеткой кислоты. Выцветшие плакаты, рекламирущие заслуженно забытые развлечения в незаслуженно забытых шрифтах. Пышную официантку, упакованную в форменный жилет мужского покроя, который, впрочем, не мешает присутствующим пялиться на ее грудь, когда она наклоняется, чтобы одной рукой заменить переполненную пепельницу девственно чистым двойником." 
Рассказчик мечтает открыть в Ист-Сайде венскую кофейню. И открывает.
Дальше перипетии. Богемные персонажи перемежаются риэлторами, баристами и конкурентами - и прежде чем все банкрутовым жерлом пожрется - сейчас, откашляюсь - перед читателем пройдет целая галерея пестрых образов, людей непростой жизненной судьбы. "О том, что владелец нашего здания был двухметровым израильтянином со вставным глазом, я сообщаю без особой охоты: обычно такие персонажи водятся в произведениях пожиже слогом", начинает главу отчаянно нагловатый рассказчик. Нашел чем удивить - лично меня куда больше поражает сам двуглазый рассказчик, с такой, например, уходящей в бесконечность рефлексией рефлексии:
Единственную потенциальную проблему представляла старинная эмблема “Цайдля”, изображающая негритенка в феске.
Разумеется, рассуждал я, такие вещи вполне соответствовали европейской традиции продавать кофе, подчеркивая его экзотическое происхождение.
На большинстве старых плакатов он рекламировался при помощи картин караванов, львов, кальянов и прочего. И все-таки... негритенок в феске. С другой стороны, убеждал себя я, не является ли моя рефлекторная паника по поводу расизма стилизованных изображений сама по себе родом расизма? Универмаги до сих пор забиты “Тетей Джемаймой” и “Дядей Беном”, не говоря уже об индейской деве, двусмысленно лелеющей толстый початок маиса. В мире логотипов карта традиции обычно кроет смены режима и этикета: крылатые серп и молот все еще служили эмблемой “Аэрофлота” спустя пятнадцать лет после того, как рабочий и колхозница разошлись своими путями в казино и бордель. И тем не менее
.
Но дело не в сюжете и не в персонажах. Замолкаю не затем, чтобы не проболтаться о финальной битве негритенка с инспектором СЭС. Мне интересно было читать не только потому, что хорошо нанизано чурчхелой и облито слогом погуще - нет. Интрига иная: вот американский роман, написанный исходно русским автором. Причем не эмигрантом, а натурализовавшимся субъектом. Не применяющим на себя чужие реалии, пальто из сэконд-хэнда, а плоть от плоти иной культуры. За страницей вставала некая альтернативная история: какой могла бы быть молодая русская проза, будь и если б.

(Удивление, вечно тлеющее во мне гнилушкой: почему так трудно держать россиянину в голове крошечные весы, наподобие фемидовых - чтобы на одной чаше весов были свободы цивилизации, а на другой вольности дикости - что, такой подвес тяжелее вестибулярного аппарата? - почему так западло применить к себе запад? - почему суверенность караулит гражданина как старуха-мать праздношатающегося лоботряса? почему не хочу заграничных качественных прав, а хочу плохоньких отечественных послаблений (дальше вычеркиваю 100 слов).  "То они, а то мы". А тут не отмахнешься: русский человек принял на себя английский язык и образ мыслей западного интеллектуала с восточного берега, и вот что из этого вышло. О Сергей Брин, этот вечный укор России: что вы можете, кроме госкорпораций!

В вычеркнутом куске, кстати, было обидное слово "франшиза". Но - ничего в том нет постыдного, как говорил Д.А.Пригов. "Как огненный язык витает" - это про то же самое. Есть определенный набор умений, который может транслироваться, которому можно научиться. Разобраться, как сделана Шинель Гоголя и сделать так же на своем сукне, чтоб было даже лучше куницы. Автор "Кофемолки" очевидным образом себе присвоил ум чужой и научился. Это замечательно. Так же сделал Пушкин с Дон-Жуаном.

На вечере Идова в "Додо" я спросил автора, еще не читав роман, важна ли ему была первая фраза романа - будучи уверен, по косвенным признакам, в его принадлежности к американской традиции рассказывания и, следственно, чуткости к мелодии и ритму (которые, как известно чахлым пням, бывают только у зарубежной эстрады). Первая фраза оказалась удачна. "Вечер бесспорно удался". Фраза не бесспорно, но удалась. Автор, правда, заявил, что это бледный слепок с английского начала - и точно. Там был эпитет, ставящий под сомнение всю конструкцию сука, на котором сам же и сидел. Я его не запомнил, но поверил, озирая наморщенные лбы spielerfrau и _niece, что пересадить этого зоила - даже тенью - на русскую ветку было никак нельзя. Она выдерживает снеговые шапки густой живописности, но зеркальца и спички соскальзывают с мокрой коры.

(Сегодня, кстати, увидал в ру_набокове перевод "Оригинала Лауры" на русский. Боже. Her husband, she answered, was a writer, too – at least, after a fashion. Ее муж, отвечала она, тоже в некотором роде писатель. Тожевнекоторомродепесатель!)

Спойлер! спойлер!

Фланировать по Фуллертону с Ави было все равно что гарцевать по Дикому Западу в компании знаменитого бандита. Лавочники либо подобострастно здоровались, либо молча глазели, либо смывались от греха подальше. По манере, в которой каждый из них реагировал на появление хозяина, можно было легко вычислить финансовое благополучие его предприятия. Я безуспешно попытался представить себе, каково это - владеть таким кусищем объективной действительности; достаточным количеством зданий в ряд, чтобы те составили немалую часть чьего-то частного мира, на которой денно и нощно разыгрывались сценки из сотен жизней.
Или, вот, рассказчик с женой устраивают распродажу платьев, которыми ее мстительно одаряет мать:

После вдумчивой дискуссии мы выработали ценовую политику: цены было решено установить где-то между низкими и абсурдно низкими. Каждое платье шло долларов за сорок - с девяностовосьмипроцентной, в среднем, скидкой, которую Нина не преминула вычислить и указать фломастером на каждом нетронутом ценнике. Меньшая цена, решили мы, зародила бы в людях подозрение, что с платьями что-то не так. Может, в швы вшиты вши. Может, эти платья прокляты, или облучены, или украдены.
Мы не продали ни одного платья. Ни одного. Женщины Верхнего Ист-сайда щупали их, прикладывали к себе, восторженно верещали, говорили что то типа "Боже мой, вы небось на них состояние потратили", снимали их на мобильник и с драматическим вздохом вешали обратно. Время от времени немолодая соседка уставляла на Нину многозначительный взгляд поверх какого-нибудь особенно постфеминистского декольте и еле заметно качала головой. Забавно, как мы судим о людя по вещам, которые они отвергают. Это, оазумеется, относится в данном случае к обеим сторонам.
В качестве последнего удара один утренний бегун из Центрального парка на ходу купил мою любимую старую фланелевую рубашку, застиранную до паутинной шелковистости, которую я до этого снял и рассеянно повесил на перила. Я находился в таком самоуничижительном настроении, что продал ее. Выуживая из кармана шорт влажную пятерку, он ни на секунду не прекращал бежать на месте. Я смотрел, как он удялался по тенистому тротуару с моей любимой рубашкой в руке и треугольником пота на спине, стрелкой указывающим на костлявый зад.
Теперь скажу о своем страхе, который меня одолевал, пока я читал эти первые части романа. Я думал: вот умеет человек писать - и не выйдет ли так, что выйдя на эту крейсерскую скорость рассказа, он уютно примостится в своем кресле, пока автопилот будет вести нас к месту посадки. То есть, вот этот легкий и ироничный взгляд - не покроет ли он все мироздание романа до самого финала? приятно было убедиться, что нет. Ближе с середины томика, как и положено романному пространству, оно начало искажаться - сначала отдельными каплями, затем забарабанил ноябрьский дождь. Мы хотели видеть положенное в романе - изменение, произошедшее с душой героев, и мы его увидели. Все честно. (Новое подозрение относительно того, не была ли и эта рукотворная дуга вычерчена автопилотом, было уже на порядок меньше, хотя и конгруэнтно старому, по обычаю фракталов и кошмаров). Сквозь дымчатые иллюзии проступила арматура реальности. Через дымящуюся трещину молодые люди увидели друг друга заново. Да, все так и должно быть. Такой роман можно написать и по-русски. Ясно однослойный, что-то вроде "Под сетью" Мердок. С лазерным зайчиком в финале, заставляющим переконфигурировать задним числом расположение силовых линий персонажей - что-то вроде завершающего откровения в "Волхве", где читатель понял, кто стоял за дикими испытаниями и что хотел. Профессионально, здорово. И даже если это чистого интеллекта, уговаривал я себя, то не сам ли ты хотел честности и ясности? договора? не твой ли Пушкин ли говорил про величие одного замысла - того же сюжета. И я договорился с собой. С тем альтернативным собой, который так хотел альтернативы - а тот хуже горькой редьки надоевший мне я, который именно что жаждет, чтоб ему дали по голове, вместо литературы и чернил, остался стоять с немного каменноватым лицом. Но он так стоит уже очень давно, не стоит обращать на него внимания. Я использую его как Йон Тихий впавшего в каталепсию родственника - как вешалку для пальто.

Да, и еще под финал. В романе есть одно лишнее предложение. Кто отыщет его, тому купон на чашку кофе в Кофе Хаусе.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments